Ольга Брюс

ья, но осёкся, увидев вихрем влетевших в комнату детей, которые с радостным визгом бросились к отцу. – Ура! Папка вернулся! – верещал младший, Вовка, повиснув у отца на шее. Старшая, Вика, села рядом, прижимаясь к его плечу и счастливо улыбаясь. – Папка, ты теперь дома? Ты больше не уйдёшь? Ты с нами в речку пойдешь? Папка, не уходи больше! Па-а-апка-а-а-а… *** Наутро, едва за окнами забрезжил мутный рассвет, в дверь осторожно постучали. На пороге стояла старая Зинаида. – Тише, разбудишь всех… – поспешила впустить её Нина. – Сейчас я, уже почти собралась. – Давай скорее! На улице тебя подожду, – махнула ей Зинаида. *** Дом бабки Клепички мало чем отличался от других: добротный сруб, резные наличники, палисадник с георгинами, петуньей и ромашками. Но сама Валентина Клепичка, вышедшая на крыльцо, была женщиной не просто некрасивой, а неприятной. Маленькие, спрятанные под нависшими морщинистыми веками глазки смотрели недобро, на подбородке сидела бородавка величиной с горошину, а левую щеку покрывало тёмное родимое пятно, из которого торчали жёсткие, седые волоски. Она поправила на голове клетчатый платок и усмехнулась, обнажив мелкие жёлтые зубы. – Знала, что придёте, – проскрипела она, впуская их в сени. В доме пахло сушёными травами, затхлостью и чем-то кислым. В углу висели пучки зверобоя и чертополоха. – Садитесь. Нина, робея, опустилась на табурет. Зинаида села на стул напротив. – Мы к тебе, Валентина, за советом и помощью, – заговорила она вместо внучки. – Зять у меня, Илья, спутался с Савельевой Полинкой, что в Берёзовом живет. Знаешь? Больного его совсем от нее привезли. Золотом проверяли – чёрная полоса на щеке осталась. Научи, как отвадить ведьму от мужика. Клепичка прошаркала войлочными тапками по скрипучим половицам к старому комоду, выдвинула ящик и достала оттуда обшитую красным бархатом шкатулку. Вынула из нее три чёрные свечи, поставила их на стол и подожгла. Комната сразу же наполнилась тягучим запахом воска и горькой травы. – Полынь, значит, озорничает? – криво усмехнулась она. – Ишь ты. В силу, видно, девка входит. Бабка её, ох и сильная была. С ней трудно было справиться. А эту… ничего, переломим. Я посильнее буду. Она взяла в правую руку горящую свечу, в левую – небольшое зеркало в деревянной рамке, поднесла его к лицу Нины и потребовала: – Об Илье думай, представь его… Потом резко одернула руку с зеркалом, положила его на стол, заглянула в него сама, пошептала что-то неразборчивое, и вдруг начала водить над ним свечой, проливая на поверхность воск. – Придвинься ближе, – велела старуха, кивнув Нине. Голос её звучал глухо, будто из-под земли. – Сиди молча и смотри. Тёплый воск растекался по зеркалу, а старуха, бормоча и задыхаясь, продолжала выводить на нем замысловатые фигуры. – Вижу... – прошептала она, щуря маленькие глазки. – Вижу судьбу твоего мужа, Нина. Круги огненные вокруг него. Смерть за плечом стоит, дышит ему в затылок. Не жилец он, если не помочь. Нина сидела, сцепив руки, и чувствовала, как по спине бегают мурашки. А Клепичка, закончив магический обряд, повернулась вокруг себя три раза, задула свечи и заговорила, поглядывая то на Нину, то на Зинаиду: – Вовремя вы пришли, ещё три дня и гроб стоял бы в доме. Вот, видишь, крест над могилой, – она ткнула пальцем в застывший воск, и Нина, хоть ничего и не увидела, кивнула, не посмев возражать. А страшная старуха продолжала: – Завтра же, как первый петух пропоёт, придёшь на западный перекресток, где за деревней дороги сходятся, выроешь ямку и опустишь туда щепоть срезанных волос Ильи. И земелькой присыплешь. Я тебе её в узелке дам. Да чтоб одна была, и не видел никто... – старуха злобно оскалилась, и бородавка на её носу пришла в движение. – А сегодня как придешь домой, отваром начинай его поить. Особым. Есть у меня еще немного. На семи болотных травах настоянный, на корне плакун-травы, на утренней росе, собранной в полнолуние. Три дня пусть пьёт его. Ох, чую, приворожила она его, сучка. Да только приворот её на крови держится. А кровь, она землицу лю

Полынь - 35 За весь день солнце так и не показалось из-за плотной пелены низких, свинцовых туч, что с самого утра нависали над деревней. Летний вечер вступал в свои права неохотно, будто крадучись, и разливал по земле не золотой и багряный свет, а мутную, болезненно-желтоватую полутьму. В воздухе, тяжёлом и влажном, пахло грозой, листья на берёзах висели безжизненными тряпочками, и даже птицы притихли, не выводили своих вечерних трелей, словно чуяли недоброе. Старая Зинаида, собиравшая с грядки огурцы, тяжело разогнулась, схватилась обеими руками за поясницу, поискала глазами дочь, которая только что прошла мимо с тяпкой в руках. – Галь! Галя! – позвала она её. – Принеси скамеечку, я сяду, передохну. Что-то совсем спину скрутило. Из-за сарая показалась Галина, мать Нины Дорошиной, с низенькой продолговатой скамейкой в руках. – Я ж тебе говорила, – принялась она ворчать на утомившуюся старушку, – брось ты эти огурцы. Я что, сама не соберу их, что ли? Вечно ты суёшься, куда не надо, а потом умираешь. – Перерастают ведь, – Зинаида взяла в руку громадный огурец, ткнула им в сторону Галины: – Куда вот его теперь? Только свиньям или курам. Для них, что ли, огород сажаем? Галина ответить не успела, она обернулась, услышав, как хлопнула калитка, а через минуту увидела Нину, которая, увидев мать и бабушку, замерла на секунду, а потом торопливо подбежала к ним. – Нинушка, ты чего? – встревожилась Галина, удивлённая необычным визитом дочери. – На тебе лица нет. С детьми что-то? Али сама заболела? – Погоди, помер, что ли, кто? – переполошилась и Зинаида. Нина переступила с ноги на ногу и покачала головой. – Илья вернулся, – сказала она, тяжело выговаривая слова. – Ну и слава Богу! – всплеснула руками Галина. – Образумился мужик. А ты нос-то от него не вороти, поди одной-то не сладко жить… – Мам, – выдохнула Нина. – Так он не сам пришёл. Его Генка из Голыбино в лесу нашел и привез. Сказал, что Илья там с Полинкой Савельевой был. Зинаида замерла с огурцом в руке, насторожившись, как старая охотничья собака. Галина ахнула и прижала руки к груди. – С Полинкой?! – Ну да, – голос Нины задрожал. – Генка его на себе в дом затащил. Больной Илья совсем, лежит пластом, только Полину эту зовёт. Зинаида повернулась, медленно перекрестилась на видневшуюся вдалеке церквушку. – Спортила мужика, паскуда, – сказала она глухо. – Я тебе, внучка, ещё на свадьбе говорила: «Илья – парень видный, глаз с него не спускай. Уведут!» Вот, как в воду глядела. Связался с колдуньей Полинкой. Изведёт она его, проклятая. Сладко ей будет твоего мужика на тот свет отправить. От этого она ещё сильнее станет. Потому и не отступается от него. Нина судорожно схватила бабушку за руку, пальцы её побелели. – Что же делать-то теперь, бабуля? А? Зинаида строго посмотрела на внучку: – Иди домой. Сейчас же. Смотри за ним в оба. Чтоб не ушёл. Стакан молока рядом с ним поставь. Скиснется – плохо дело. А ещё возьми своё золотое кольцо обручальное и проведи им по правой щеке мужа. Сверху вниз. Если останется полоса черная, значит, на нем порча. Если белая или ничего не будет, значит, просто приболел мужик. А завтра утром мы с тобой в Сосновку пойдём к Вальке Клепичке. Она в этом деле тоже кое-что соображает: и приворот может сделать и порчу свести. Галина, слушая мать, кивала головой, соглашаясь с ней. Нина, судорожно вздохнув, кинулась домой, не чуя под собой ног. В доме было душно. Илья лежал на кровати лицом к стене, тяжело дышал. Нина стянула с пальца тонкое золотое колечко, подошла и провела ободком по щеке мужа. На горячей, покрытой испариной коже проступила отчётливая, графитового цвета полоса. Илья вздрогнул, приоткрыл глаза. – Нина… Что ты делаешь? – Молчи! – оборвала его Нина и, всхлипнув, ткнулась лицом в подушку рядом с его головой. – Ох, Илюша... боюсь, помрёшь ты теперь. Погубит она тебя, ведьма проклятая. Илья приподнялся на локте, спустил ноги с кровати, собираясь встать. – Куда ты? – отшатнулась от него Нина. В глазах её плеснулся испуг. – Опять к ней?! – Нин… – начал Ил